Неблагополучная семья: отобрать детей или поддержать родителей?

Зачем помогать родителям, которые не справляются со своей жизнью? Не могут избавиться от вредных привычек, найти работу, оформить пособия, сделать ремонт в квартире (да хотя бы навести порядок)? И уж тем более — зачем помогать тем, кто явно портит жизнь своим детям? Юлия Курчанова, психолог фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам», рассказывает, как устроена работа фонда, каким семьям нужна помощь и главное – почему эти семьи стоит сохранять.
Неблагополучная семья: отобрать детей или поддержать родителей?

Как принимается решение о том, кому помогать

После сигнала о помощи наши психологи выезжают в семью и знакомятся с ней, смотрят обстановку, взаимодействие родителей с детьми. Задач первого визита две: получить первичную диагностику детско-родительских отношений, ключевых проблем в семье и путей их решения, и установить контакт с семьей. Одна из проблем, о которых часто говорят государственные службы, звучит так: вот мы приезжаем, а нам не открывают дверь. Логично предположить, что если двери перестают открывать, значит, в первом визите что-то пошло не так. Наша задача – установить контакт, чтобы двери нам открывали.

В первую встречу мы семье никогда ничего не обещаем, потому что решение о том, берем ли мы семью в программу сопровождения, принимаются консилиумно, всей командой. В обсуждении участвуют и психологи, и социальный работник, и юрист — все высказывают свои представления о том, какие могут быть сценарии решения проблем этой семьи.    

Кому не помогают

Есть четкие критерии, по которым мы в программу не берем. Это жестокое обращение с детьми и химические зависимости у родителей.

Речь может идти о сексуальном насилии, о наказаниях в виде побоев, о наличии в семье человека, который практикует насилие в адрес не только детей, но и матери. Сюда же относится, если ребенок живет в жестком психологическом дискомфорте по тем или иным причинам — его потребностями пренебрегают, родители его не видят, не замечают. Например, ребенок-подросток ушел из дома и по факту в семье практически не живет, а мама это как проблему не видит: четырнадцать лет, может делать, что хочет.  

Мы всегда выбираем то, что лучше для ребенка.

И если защита ребенка вступает в противоречие с защитой семьи, если для ребенка ситуация в семье опасна, то мы можем написать в комиссию по делам несовершеннолетних, в опеку, где излагаем наше видение ситуации.


Далеко не всегда при этом должна быть применена крайняя мера и лишение родительских прав — возможна работа другого рода, например, помещение ребенка временно в приют, замещающую семью или просто к бабушке, пока родители проходят реабилитацию, восстанавливают свои ресурсы и стараются детей вернуть. Но по факту таких семей у нас в работе нет. «Наши» семьи — это те, где есть риск или факт попадания в сиротское заведение: изъятие или добровольное временное размещение. И именно с этим мы и работаем.

Как происходит работа

После того как мы приняли решение работать с семьей, мы собрали максимум информации (в том числе и от государственных служб: детский сад, школа, специалисты).

Иногда ситуация может быть очень проста и понятна, например, мама сидит одна с грудничком дома, и у нее все в порядке с материнскими навыками и бытовыми условиями, только не на что жить, а работать пока невозможно. К примеру, она выпускница детского дома, у нее нет семьи, отец ребенка ее оставил, и вот она одна без поддержки. Или мама трудовая мигрантка, при этом необязательно из стран зарубежья — может быть, она приехала в Москву на заработки, а вернуться ей некуда, или важно быть в Москве из-за доступности специфической медицинской помощи для детей, и такие случаи бывают.

Читать также: Елена Альшанская: «Друзья, по информации из СМИ вы не можете решать, растить ли людям своих детей»

Когда собрана полная информационная картина, то мы вместе (не вместо семьи, это важно) разрабатываем план работы. План мы обсуждаем с родителями — я часто говорю «мама» не потому, что не включаю папу в работу, а потому что в основном в нашей программе мамы-одиночки.

Одинокая мама с детьми - наиболее частый портрет нашего клиента.


План не звучит абстрактно, он очень конкретный, мы вместе с семьей разрабатываем, как из трудной ситуации мы будем выходить. В плане есть часть действий, которые осуществляем мы, как фонд — а часть задач безусловно на клиенте, самостоятельно или с нашей помощью. Все это прописывается на бумаге, с подписями всех сторон. План может измениться, это живой инструмент работы, но без него работать невозможно.

Важны и сроки: план может быть коротким, на месяц, длинным, на полгода или год. В среднем мы работаем с семьей год-полтора, решая конкретные цели и помогая семье встать на ноги и перейти к самостоятельной жизни.

Почему помощь может быть долгой

В случае если есть какие-то физические или психологические ограничения, которые не изменятся при любых усилиях — мы можем принять решение поддерживать эту семью достаточно долго. Ну, например, у мамы есть ограничения в подвижности, при этом детям надо учиться, ходить на кружки. В этом случае мы можем отвозить детей до того времени, пока они не смогут делать это самостоятельно.

Или мама выпускница психоневрологического интерната и не умеет читать — можем ли мы предположить, что ей будет долго нужна наша помощь в документах? Конечно. В этом случае мы ведем семью, возможно, и до совершеннолетия детей. Мы работаем на то, чтобы они выросли в любящих отношениях. И ключевое тут — что у мамы есть родительский ресурс, что их привязанность устойчива, что ребенок на нее опирается. А наша задача – поддерживать эту семейную систему, беря какие-то непосильные для мамы функции на себя.

Нет никакого универсального набора действий — в каждом случае все решается очень индивидуально, с конкретной мамой и конкретным ребенком. Например, в ситуации с ограниченными возможностями к передвижению у мамы — безопасно ли это, если ребенку год? А если шестнадцать? Это будут совсем разные истории. Остаются неизменными только критерии помощи: мы стараемся двигаться к изменениям, это наша задача, мы двигаемся по плану, за исключением тех случаев, где изменения невозможны. И когда они невозможны — оценка происходит с точки зрения интересов ребенка.

Почему опека говорит «изъять», а вы боретесь

В оценке рисков и ситуации мы в оценке семьи опираемся на реальность, стараясь увидеть не понятие «родитель» и «ребенок», а этих конкретных маму, папу и детей и конкретно их сильные и слабые места. Конечно, государственные службы тоже имеют целью именно такую оценку, но часто проблема в том, что они не укомплектованы специалистами, которые умеют проводить такую работу. Поэтому оцениваются вещи, которые можно пощупать: еда, чистота, одежда, школьные оценки. Для нас это тоже важно, но важно не только это.

Еду и одежду детский дом может прекрасно давать, но он никогда не даст тех ценных вещей, которые несет в себе семья и семейные отношения. И именно в этой точке мы с государственными службами имеем порой противоположную оценку. Аргумент «хотя бы будут одеты-обуты» бывает достаточным для того, чтобы детей забрать. Но в нашем понимании — если есть база в детско-родительских отношениях, то привезти продукты, ботинки и школьную форму нет никаких проблем.

Почему мы должны их содержать

Пока что «мы», в смысле граждане страны, содержим на свои налоги отнюдь не помощь семьям, а детские дома — то есть места, где дети не получают навыков, нужных для жизни, из которых выходят травмированными и которые работают в минус следующим поколениям.

На содержание детских домов, на оплату государственных чиновников в нашей стране идут именно наши деньги. А семья в кризисной ситуации не получает никакой поддержки, кроме фондовой. Часто единственная государственная помощь, которая предлагается одинокой маме с новорожденным — это размещение в детский дом «по заявлению» (до полугода, с возможностью продления) — чтобы мама пока что работала. Но у ребенка и мамы до полугода формируется та самая привязанность, которая будет их поддерживать всю жизнь. Так что это однозначно очень плохая мера помощи — а она поступает регулярно: «детей там будут поить, кормить, а вы решайте свои вопросы». При этом содержание ребенка в детском доме стоит значительно больше, чем нужно семье для жизни. Но на семью у государства денег нет — а на детский дом пожалуйста.

Юлия Курчанова, психолог фонда "Волонтеры в помощь детям-сиротам", фото: личный архив


При этом в противовес всему мировому сообществу, детский дом у нас до сих пор считается нормальным местом для ребенка. И оценка того, что происходит там с детьми, бывает совершенно некорректна, тоже в силу отсутствия психологического образования у чиновников. Дети не плачут, домой не рвутся — значит, им там хорошо. Но вообще-то не плачущий ребенок, который просто в шоке от того, что происходит — это плохо. Да, он не проблема для системы, но это далеко не всегда потому, что ему нормально здесь, а потому что ему плакать страшно. Он не чувствует себя в безопасности, не может показывать свою слабость. При этом поведение бунтующего ребенка, который не подчиняется правилам детского дома и по сути всем своим поведением сообщает «верните меня обратно», часто интерпретируется как «ой, посмотрите, какой он у нее ненормальный, видите, как мама его разбаловала, не воспитала, давайте его лечить, вызывайте психиатров».

У ребенка при попадании в детский дом рушится мир - он теряет одним махом не только семью, но и все, что его окружало.

Он перестал ходить в свою школу и кружки (потому что а кто же его будет возить через полгорода), он не может играть во дворе с друзьями и ходить на прогулку. У него часто нет ни одной игрушки из дома, потому что учреждение противится личным вещам, а порой они просто пропадают, скажем так. Он не может распоряжаться ни тем, что он ест, ни тем, когда идти на прогулку. Он не выбирает ничего — и даже спать вечером он ложится в чужую кровать среди чужих детей, каждый из которых находится в своем горе.

Ребенок, разлученный со своей семьей, получает часто не компенсируемую травму, даже если он потом попадает в хорошую приемную семью. Разрыв со своей кровной семьей для человека становится настолько тяжелым, что он может просто не восстановиться — и мы будем иметь взрослого с очень непростой психологической ситуацией. И скажется это на всей его жизни, на встроенности в социум, на способности жить. Этот взрослый будет потом тоже пытаться создавать семью, с учетом той травмы, которую он получил, и это отразится уже на его детях — таким образом травма продолжается в поколениях.

Во многих странах это устроено иначе: государство понимает, что гораздо выгоднее разрывать эту цепочку травмы, и усиливает различными ресурсами и услугами слабые семьи, семьи, нуждающиеся в поддержке.

Мне тоже бывало непросто, но я сам справлялся, так почему они не могут

При работе с кризисной семьей мы стараемся сохранить то, что есть — и дать этим ребенку опору. Важно понимать: мы работаем на третье поколение. На тех, кто родится у выросших детей нашей семьи. Чтобы у них в жизни старт произошел с уже более высокой точки. И эта ступенька вверх — как раз то, для чего мы работаем. Детский дом же — это ступенька вниз для самого человека и для его детей, независимо от того, плохой этот детский дом или хороший, дело не в этом. Само воспитание в учреждении не способствует формированию здоровой, полноценной, функционально сохранной личности, и справляться с кризисными ситуациями, устроиться на работу, дать своим детям то, что нам давать легко — выпускникам детских домов труднее.

Каждый из нас рос в семье, где родители не были идеальны, они были просто людьми.

Семья проживает кризисы, и часто справляется своими силами, но это происходит не всегда. И зависит это чаще всего от изначального старта. У того, кто справляется, лучше с образованием, лучше с работой, лучше с умением давать себе поддержку, лучше с умением строить социальные связи. Но так бывает не у всех.

Бывает, что попадая в кризисную точку, люди проваливаются — их внутренних ресурсов недостаточно, чтобы с ними справиться. Нужен некий социальный костыль, чтобы семья могла встать на ноги, залечить свои раны и продолжить заботиться о своих детях. А кризис может быть совершенно любым, тем, от которого не застрахован никто из нас — развод, болезнь, неожиданное увольнение, разрыв отношений со значимыми людьми... Считать, что «я себя сделал сам и сам поднялся» — значит не видеть, что ты начал совсем из другой точки.

Почему семьи не исправляются моментально

Кризисные ситуации создаются не один месяц, часто они создаются еще на уровне родительской семьи. И странно ждать, что за один месяц все исправится. Хотя именно это обычно ожидается чиновниками: вышли в адрес, сделали внушение, будьте добры, через месяц отчитайтесь о том, что все в порядке.

Изменения — это процесс. При этом важно, чтобы изменения были не только внешними, но и внутренними, тогда это гарантирует некое постоянство. «Потемкинские деревни» и красивую картинку для проверяющих создавать нет никакого смысла, потому что семья тогда очень быстро вернется в исходную точку.

И ни в какой ситуации у нас нет обращения с семьей «сверху вниз». Возможно, именно из-за этого обращения государственным органам двери и не открывают.

Какая взрослая женщина - а у нас в проекте взрослые женщины, любая из них старше 18 лет, а значит, совершеннолетняя - хочет, чтобы какая-то чужая тетенька приходила и объясняла, как ей нужно жить?

Если мы предположим, что в вашу жизнь начнет таким же образом вмешиваться соседка и руководить, как именно вам жить свою жизнь, варить суп и как разговаривать с детьми — какая будет реакция? Обычно у семей во взаимодействии с чиновниками включаются два варианта поведения — они либо вступают в конфликт, либо, если у них мало сил, кивают, соглашаются на словах, но продолжают делать по‑своему.

Наша задача — не объяснить, как надо жить. Мы не эксперты в их жизнях и мы не можем точно знать, как им справляться с их собственными ситуациями. Мы можем в ходе нашей работы разъяснять, какие могут быть последствия у решений, и тем самым приучать семьи брать эту ответственность, видеть различные способы взаимодействия с жизнью и получать разные результаты. Но как поступать — это всегда личный выбор человека. Наша задача — научить видеть этот выбор, понимать причины и следствия, расширить свои возможности. И в конечном итоге, если условия предоставлены, и если есть уважение к выбору семьи, есть сформировавшееся доверие — то человек практически всегда выбирает развиваться, учиться, жить лучше, у него появляется вера в себя и силы меняться. Мы так устроены — и это нормально.

Фото: Shutterstock