Яблонская, художница вне рамок: сталинские премии и ненависть чиновников

Мама девочки с разворота учебника литературы, певица социализма — Татьяна Яблонская кажется такой банальной. А она обожала крутые повороты, и её терпеть не могли чиновники.
Лилит Мазикина
Яблонская, художница вне рамок: сталинские премии и ненависть чиновников

Лилит Мазикина, журналистка

Кажется, каждый знает историю о девочке с картины «Утро». Репродукцию картины напечатали в журнале. В далёком Казахстане один мальчик вырезал репродукцию и повесил на стену: он влюбился в нарисованную девочку. А через много лет они познакомились и поженились: Лена, дочь художницы с той самой картины, и Арсен. Они оба приехали в Москву учиться на художников. Лена — чтобы не прослыть в родном Киеве блатной, Арсен — потому что мечтал научиться рисовать такую красоту и увидеть столицу.

Лена позировала матери много раз. В семьях художников это обычное дело. На картине девочка была нарисована за своим обычным занятием — гимнастической разминкой, у своей настоящей кровати, в одной из двух комнат в коммуналке, где жила с дочерьми Татьяна Яблонская. Татьяна вообще всегда рисовала только то, что видела, хотя в разное время её упрекали как в искажении и очернении советской реальности, так и, наоборот, в её приукрашивании, наведении глянца.

На самом деле, Яблонская всегда была безумно влюблена в свою натуру. Она легко влюблялась — в идеи, людей, пейзажи, предметы. Она и сама знала за собой это качество, определяя его как «любовь к жизни и восторженность». Казалось бы, это качество могло возникнуть только в пионерке из идеологизированной, настроенной на бесконечную радость социалистического бытия семьи, но в том-то и загадка — не было у Яблонской такой семьи, и пионеркой она никогда не была.

Островок антисоветчины

Татьяна родилась в Смоленске, в семье учителя русского и учительницы французского языка. Татьяна оказалась ровесницей революции — родилась в семнадцатом году. Но это совпадение никто не счёл хорошим знаком — родители Тани и особенно отец, попович по происхождению, очень прохладно приняли перемены в обществе. Впрочем, отец старался вписаться, как мог. Поехал учиться на художника во ВХУТЕМАС; Тане тогда было четыре года, её брату и сестре того меньше.

Мама Тани осталась одна содержать и семью, и дом. Шила шляпы из каракуля, продавала на базаре, давала уроки на дому. Положение её было опасным — не только жена поповича, но и дочь инспектора народных училищ, дослужившегося до дворянства. Наверное, некрепко ей спалось в те дни. Дом был сырой и старый, крыша протекала, и однажды все три малыша заболели воспалением лёгких. Яблонский примчался из Москвы и больше семью не покидал. Нашёл себе работу: в одном из смоленских храмов устроили художественную галерею, и он стал там смотрителем.

По поводу детей у него были две твёрдые цели: вырастить их художниками и обучать только дома, чтобы они не пропитывались новыми порядками. Забегая вперёд — получилось то и другое. Художественных техник отец детям не преподавал специально, направлял по‑другому. Мог заметить, что у сына или дочки ручка нарисованного самовара «сейчас отвалится», не чувствуется, что прикреплена. Прикрепляй! Детские рисунки просматривались всей семьёй раз в месяц. Те, что получше, получали право лежать дальше, остальные уничтожались. Эту привычку — уничтожать рисунки — Яблонская надолго сохранила. Уже взрослой сжигала множество готовых работ. Хотела и «Утро» сжечь — остыв от работы, поглядела на полотно и решила, что оно… антиживописно. Чудом уговорили её оставить.

Выпускали дети свой собственный домашний журнал — «Сверчок»; и тексты, и рисунки — всё делали сами. Ходили с отцом в бывший храм смотреть картины; о каждой отцу было, что рассказать, и они слушали, затаив дыхание. На Рождество ставили ёлку, жгли свечи — а чтобы никто не увидел, одеялами плотно занавешивали окна.

Когда Тане исполнилось одиннадцать, семья переехала в Одессу. По официальной версии — чтобы поправить детям здоровье. После перенесённой пневмонии они были слабы. На самом деле отец стал искать способ эмигрировать. В конце двадцатых это стало уже нелегко. Из Одессы уплыть в какую-нибудь Турцию не получилось, зато дети окрепли на солнце. Таня научилась замечательно плавать и могла плескаться в море часами. Уже взрослой она будет возвращаться к морю, своей любви (одной из многих) — плавать, грести на лодке, собирать камни.

Увы, скоро отец перевёз их уже на запад Украины, снова в поисках возможности сбежать. Вроде бы даже договорился, что их проведут через границу; однажды ночью вся семья в молчании и темноте встала, собрала вещи и пришла в условленное место. Но туда не пришёл проводник, и пришлось вернуться в дом. Опасаясь, что человек, с которым был договор, сдаст его властям, Яблонский с родными переехал в Луганск. Здесь, в конечном итоге, и остановились. Старшие дети даже пошли в школу, ради аттестата — иначе шансов потом поступить в институт не было.

Яблонской в школе нравилось если не всё, то многое. Обожала математику и биологию. Но уверена была, что судьба её — стать именно художницей. Когда падала звезда, обязательно загадывала себе такое будущее.

Киев равно любовь

Таня с сестрой Леной были погодками, школу закончили одновременно и вместе поехали покорять Киев. Стали учиться в Киевском художественном университете (сейчас — Национальная академия изобразительного искусства и архитектуры). Таня преподавателей поразила. Талантлива — и совершенно не зазнаётся, старательно учится на пятёрки, удивительно работоспособна. Она стала первой студенткой университета, которой устроили персональную выставку.

Киев Таня полюбила, и полюбила республику. «Я ложусь на подушку и ощущаю, что под моей головой — Украина», говорила она. Здесь же нашла и любовь такую, какую ищут обычно люди. Её избранника звали Сергей Отрощенко, приехал он учиться и работать из холодного Омска и был семью годами старше. Был он, конечно, художником. Но Татьяна с Сергеем едва успели жениться, как началась война. Сергея мобилизовали — по специальности, художником во фронтовой Дом Красной Армии. Беременную Татьяну эвакуировали под Саратов.

На новом месте она была не художница — работала с другими бабами наравне в колхозе. За всё бралась, ни от чего и не думала отказаться и… влюблена была в эту трудную жизнь, в то, что может преодолеть её, в сильных, добрых, дружных женщин вокруг. Писала для них негнущимися пальцами портреты мужей-фронтовиков по фотокарточкам. Портреты нужны были для поминок.

Когда Татьяна вернулась в Киев, начинать надо было с нуля. Дипломной её работой в родном университете завешивали окна во время налётов, разодрав для этого полотно на части. Руки едва слушались, никакой тонкой работы кистью не выходило. Но Яблонская в считанные месяцы упорным трудом восстановила мастерство, и вот уже снова её картины выставляются.

Жила семья при этом в коммуналке. К дочери Лене, родившейся в эвакуации, прибавилась девочка Оля. Муж вскоре после возвращения подал на развод — ревновал к славе Татьяны. А на картинах художницы — упоение миром, упоение солнцем, радость детству дочерей. Самая характерная картина — «Перед стартом», где художнице (или зрителю?) улыбаются и машут, обернувшись, дети. Они счастливы, потому что кругом друзья и сейчас они будут бегать на лыжах, потому что они юны и потому что погода прекрасная. Вот так на жизнь смотрела и Яблонская.

Вечный поиск

Татьяна никогда не останавливалась на одном стиле. В юности могла рисовать ластик по загрунтованной углем бумажке (идея отца), в молодости очень любила импрессионизм. Когда её за это протащили в прессе — за ту самую картину «Перед стартом» — тут же прониклась и горячо согласилась, даже ответную статью написала — как у неё глаза открылись. Это можно было бы счесть ходом карьеристки, но в то же время она пишет письмо знакомому, в котором искренне, с душой обсуждает своё застревание в импрессионизме.

Тем временем её со студентами посылают на практику в колхоз. Студенты разочарованы: тут же скучно… Может быть, попроситься в другой колхоз? Его улицы красиво идут вдоль реки, раздолье для художника. Татьяна сердится: что значит «скучно»? Как может быть скучно рисовать прекрасных людей? Мы же помним, она полюбила крестьянок ещё со времён эвакуации.

После лета в колхозе Яблонская представляет полотно — «Хлеб». Крестьянки, одетые в украинские юбки, одна в вышиванке — чтобы выразить их говор, их манеры, потому что речь на полотне не передашь. Так-то ходили колхозницы в юбках обычных, гладких. Пейзаж закрыт длинным стогом сена, чтобы живописностью не отвлекать взгляд. И главное на картине — золотые зёрна, заполняющие весь передний план, светящиеся солнцем, летом, вольными полями, в которых выросли. И — смеющийся взгляд девушки, засучивающей рукава. Чему она радуется? Может, и хлебу. Может, всему тому, чем он сияет, и своей молодости, и тому, что смотрит на неё приезжая художница и явно портрет рисует.

Через три месяца после разгрома в том же издании, от того же критика — потрясённая статья о «Хлебе». Сама картина едет на международные выставки, оказывается на почтовых марках. В ней на этот раз ни грамма импрессионизма, чистейший реализм. За картину Яблонская получает Сталинскую премию и тратит её на пять ситцевых платьев и моторную лодку.

В том же стиле Татьяна рисовала ещё очень долго, получала и дальше премии, а в шестидесятом году — звание Народного художника Украины. Но постоянство, покой её тяготят. Татьяна одной из первых в Киеве покупает и надевает брючный костюм — в таких не пускали в приличные места, вроде ресторанов, за такие получали выговоры на работе — покупает моторную лодку и белые «Жигули» и лихачит на них, ездит на запад республики и знакомится с народными стилями и — тут же меняет стиль. Теперь её картины дышат сельской Украиной, карпатским духом, в них чудится наивистская живопись деревенских художников. За одну из таких картин, «Жизнь продолжается», она получает выволочку от чиновников — мол, картина антисоветская, стены мазанки грязные, женщина одета в буржуйский крепдешин и вообще дух у полотна какой-то… Негосударственный.

Яблонская чиновников учитывает (хотя про их умение воспринимать живопись всё, не стесняясь, высказывает) и показывает им теперь специально откладываемые «гладкие» работы, а остальное рисует уже для себя. Её выставки проходят за рубежом, а она совершает поворот и в личной жизни. Работая в Ереване — конечно же, вся в восторге от армянской школы живописи — влюбляется в местного художника, Армена Атаяна. Выходит за него замуж, рожает дочь Гаяне. С Арменом она тоже потом рассталась. Как и с Отрощенко — оставшись в хороших отношениях. Не любила Яблонская ссориться.

Дети вырастали, рожали внуков. СССР распался. Сама Яблонская постарела и — продолжала писать. Её разбил инсульт, отнялась правая половина тела, передвигаться без коляски не выходило — переучилась на левую руку, перешла на пастель, обрела новый стиль и рисовала дальше. Последнюю картину нарисовала за день до смерти. Умерла в восемьдесят восемь лет, и по ней плакали все, кто её любил — так же сильно, как любила их и жизнь она сама.

Тридцать пять её картин хранится в Третьяковской галерее. Бесчётное количество — в частных коллекциях в Европе и США. Появляясь на аукционах, они расходятся за десятки тысяч долларов. Ей поставили памятник в Черниговской области. Но важнее другое её наследие. Дочь Лена — художница. Внук Зангар Арсенович — художник. Картины дочери Ольги — художницы (к сожалению, Яблонская пережила её на шесть лет). Дочь Гаяне — художница. Внучка Ирина Атаян — художница. Когда талант умножает себя в этом мире — это ли не чудо?

Автопортрет
Весна в окне
Портрет дочери художницы
Внучка играет на гитаре
Девочка с сачком (1959)
Лебеди (1966)
Май (1965)
Перед стартом
Простудилась (1953)
Руины римского форума (1956)
Юность (1969)

Интересно…
Хотелось бы еще почитать, присылайте на почту.
Спасибо!
Мы отправили на ваш email письмо с подтверждением.
Добавить свой ответ

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, или .

Введите ваш текст